я сплю по четыре часа, до вечерней зари.
я знаю, что кант – исключительно трудный философ.
я знаю, что если язык за меня говорит,
то нужно обрезать его в новолунье, как волосы.

я сплю по четыре часа. иногда и по три.
гранат я не ем, потому что он пачкает ногти.
и только когда я смотрю на себя изнутри,
то вижу, там сердце печется как булка на противне.

я сплю по четыре часа. мой сосед возмущен
и очень упорствует в том, что так делать не надо.
а я налегаю усердно на банку сгущенки,
напрасно ища в ежедневнике важную дату.

здесь каждый день меня пытает дождь
но мы же помним из служебного романса
и эта женщина, блондинка, так прекрасна
как раз за то, что честь не бережет
здесь каждый день и ветер и метель
и были бы очки – запотевали б,
когда из улицы, немного злая,
не раздеваясь, падаю в постель
а у тебя: и охрой лес горит,
и пряный чай, и книги с полок рвутся
а яблоко катается по блюдцу
ты говори; а я – в твоих двоих
в твоих двоих; и вот уже сорвались
и петь хотят, и им – не до зимы
благодарю, что ночи так длинны
я успеваю жить, не раздеваясь.


( на что ты похож )

*М.Я.

я знаю и это. но лишне делиться чужим.
как лишне разглядывать вещь, не спросив разрешения.
я знаю и то, как ты мелко, по детски дрожишь,
не спрятав от осени в шарфик гусиную шею;
я знаю, как, будучи сыном, ты делался злым,
как, будучи братом, ты вдруг становился холодным.
я знаю твой тип: горделивых, капризных Мальвин,
и знаю ветрами наполненный путь по Обводному.
но время – стена. целлюлитная корка минут,
расхлябанный день, огрубевшие годы – в растяжках;
и прошлые радости – памяти давят и жмут.
а горе все пьется: бездонными серыми чашками.

вот я сажусь, я смыкаю рассвет в ресницы.
ты, улыбающийся, сегодня опять мне снился.
ягоды спелые, налившиеся и даже уже с гнильцой
ты разминал губами, давая соку слегка пролиться.
как и бывает всегда, ты не знал, что они отравлены.
словно урок дорожить наяву любимыми.
ты, невозможный, был, наверно, очередными граблями,
что убирают в чулан, навсегда присыпая пылью.

изумительный сон оглушает виски катастрофой:
просыпаешься утром, а время не равно себе.
ты пытаешься греться, ты в мамину кутаешь кофту
кончик носа, ступни, но победа пребудет за бе-
здной; ты падаешь, сильно зажмурив глаза и рискуя
за секунду до самого тонкого дна угодить
из течения мерного ветра в неровные нервные струи
лобового рассвета, упорно прядущего нить
своего торжества. на изогнутом глиняном блюде
солнце выплыло в день как египетский статный монах.
погружаешь лицо в равномерно-оранжевый пудинг
своего пробуждения в зрение, запах, размах.

я бы хотела избыть до последней черты
лица людей – отрешенные, полные тенью,
стук электричек в тоннелях, безмерно пустых,
мысль, понапрасну скребущую воображение.

жду, пребывая в постылости лишних минут,
лучшего часа, удобного случая, повода.
как терпеливо дома свою ношу несут,
крепко тесня сквозняки оголенного города!
 
я бы хотела до них дотянуться рукой.
мерные блоки бетонные, грузные статуи...
но между нами стена в непроглядный покой.
мне недоступный болезненно, искренно, патово.
 

задумайся о том, как далеко
и вверх по лестнице -
надменно и неспешно,
и глубоко, чертовски глубоко,
как помнишь, тот порез,
почти что трещина,
нарыв, что так кровоточил
и ныл, и не давал уснуть
неделю кряду,
как между нами скомканный настил –
трава и муть –
безнравственен, но мягок.
так слишком далеко
до высоты!
вечерний свет, покладистый и тонкий,
в сухой ладони кажется пустым,
и пыль
как будто ждет его в сторонке;
задумайся о том хоть на мгнове...
мой тихий дом
гостеприимно, ласково
за неимением
почтовых голубей
вменяет равнодушие
в обязанность.

сегодня я безошибочно осознала, что не могу делать некоторые вещи.
как то: убивать, пользоваться декоративной косметикой,
ждать начала спектакля в зрительном зале, выходить без цели из дома,
срывать цветы.
кроме этого я осознала, что не могу не делать некоторые вещи.
как то: расчесывать волосы после душа, варить по утрам кофе,
пить молоко с медом, заходить в книжную лавку без денег, жить,
сутулиться.
я ничего не стала предпринимать, но глаза мои выцвели, а сознание прояснилось.
милый! твои пощечины падают мне за пазуху.
это незначительная боль в сравнении с той, что испытывает мальчик,
растерзываемый бойцовскими псами.
тем не менее каждая пощечина оставляет на коже медленные покраснения,
которые будут напоминать о тебе
еще долго.
сегодня ночью я задала себе вопрос: зачем эти губы столь охотно раскрываются для правды вместо того
чтобы сомкнуться для поцелуя.
и получила на него ответ: затем чтобы пальцы приняли на себя веру.
итак, я протягиваю к тебе свои руки в надежде получить священный грааль покоя.
да не оставь меня, радость моя, на дне безнадежной смелости
моего рассудка.
да не оставь меня наедине с глубиной радикальной честности и гордостью безумия.
да не оставь меня посреди пустыни сомнения, именуемого всуе наукой.
заключи мое неприкаянное тело хоть на секунду в свои глаза,
полные духовности и бесконечности.
позволь мне остаться твоей формой, твоим песком.
разотри меня между ладоней и просыпь на асфальт.
сегодня я безошибочно осознала, что не могу признаться себе лишь в одном:
в абсурдном и безналичном желании быть с тобой, mio amore.

двадцать восьмое июня. я так воюю.
так умираю, так убиваю время.
двадцать восьмое. давай, малышок, вторую.
лето уже к середине, прогрело землю,
лето уже навострилось, одежды сняты,
каждый прохожий впивается взглядом в ноги,
медленный вечер июня, как водка с мятой,
горький и долгий, свежий и долгий, пустой и долгий.
двадцать восьмое, а ты до сих пор не близко,
разве что чаще смотришь мою страничку...
все что волнует увитые летом мысли –
коснуться твоей прохладной щеки ресницами.

в цветочной лавке барона мюнгхаузена пахнет сыростью.
я чувствую, что время мое пришло, но пока что молчу об этом.
собираю ладонями с пола вялые влажные листья.
самые маленькие бутоны напоминают жевательные конфеты.
в цветочной лавке барона мюнгхаузена тоскливо, грустно.
эх, настрелять бы победно к обеду уток.
я выхожу из дома, окинув взглядом седую пустынь.
поднимаю руку, небрежным жестом ловлю маршрутку.
но марта, милая, как тяжело достается правда!
я бы и рад перерезать горло, да это бегство.
в цветочной лавке барона мюнгхаузена пахнет ладаном.
захлопнув веки, мой заратустра впадает в детство.

истачиваю зубы о гранит.
глаза слипаются
в нелепый прищур.
спокойной ночи.
бог тебя хранит.
и только  пальцы
по подушке рыщут.
я говорю: неверие не грех.
он отвечает: выбираешь волю,
имей здоровый и румяный смех.
я говорю, что смех недавно пропит.
он говорит: всего один вопрос.
я спрашиваю: что, когда зарплата?
и в низком дыме
крепких папирос
безумно и нелепо: чую ладан.
спокойной ночи.
бог тебе судья.
уходит, завернувшись в одеяло.
шепчу: прости...
но тайна бытия
уходит с ним:
седым, уставшим, вялым.
 

пусть будет последнее.
полночь. вою.
волки за дверью,
обед на столе.
мешаю холодную
мэри с кровью.
верить - не верю,
шагаю вслед.
путь будет просторнее.
шпаги наголо.
губы-кольчуги
сомкнуты в скрип.
холодно. вторник.
испуганно-нагло
спутница круглая
с улицы зрит.
будет тоскливое
спальное утро.
первый трамвай
растревоженным псом
выскочит в ливень.
привычным маршрутом
мыслями ватными
падаю в сон.

я устала вводить параллели,
устала вводить параллели.
я леплю из тебя, за тебя, для тебя привидений.
собираю твои недомолвки в каркас выражений,
я ловлю каждый камень, любое скупое движение.
я устала сидеть на мели и устала держаться.
это лодки на финском заливе неспешно кружатся.
ну а мы, хомяки, растопырив мохнатые лапы,
в колесо как в тиски опрометчиво радостно падаем.
я устала вводить параллели, нет сил на кокетство.
о героях мы пели еще в незапамятном детстве.
а теперь, несмотря на приличья, тяну безответственно
свою руку к тебе: как последнее верное средство.
 

прости
я хочу объясниться
с рассветом
мы плаваем
в медленном мареве дней
и каждый
кто держит в руках
сигарету
оставит
немного дыханья на ней
прости
умирая
в беспамятстве ночи
к утру
это тело не стоит ни зги
я выйду
из атласа сна многоточием
и почва сырая
запомнит изгиб
ступни моей
эти босые хождения
и тени с рассветом
ложатся ровней
прости
обжигает ладони
волнение
сгущая
как сумрак
изгибы бровей.

солнце вываливает себя из окон
жарко, и тени не смеют отдать концы
за пробуждением день скомкан
солнце сеет в лицо сыпь
жарко, и каждый глоток полон
пыли и света в котором пыль
воздуха полого. день сломан,
только обломок его всплыл
вообрази: ты приходишь в церковь
словно ныряешь в густой слиток
а каждый блик от иконы цепок
настолько, что не повернуться затылком
и вот ты стоишь посреди мгновения
звонкого как улыбка матери
и чувствуешь времени прикосновение
сквозь паузы между твоими пальцами
так, распустившись радостной дрожью,
запомнив следы на сухом пороге,
день без тебя загустел, съежился,
свернулся клубком и, скуля, под ноги.